Они оставили след в истории Одессы

Биографический справочник

 

 

Коган Яков Моисеевич (1898-1960)

 

Я.М. Коган

Яков Моисеевич Коган – врач психиатр, психоаналитик, кандидат медицинских наук. Заведовал медицинской частью Одесской психиатрической больницы, работал доцентом на кафедре психиатрии Одесского медицинского института, организовал амбулаторную судебно-психиатрическую экспертизу в Одессе, участвовал в ВОВ в звании майора медицинской службы. Являлся переводчиком ряда наиболее значительных работ З. Фрейда, а также одним из представителей классического психоанализа в России.

Родился 2 марта 1898 года на Украине, в городе Тульчин Винницкой области, в семье писаря Мещанской управы. Рано лишившись отца, еще обучаясь в гимназии, он занимался репетиторством, зарабатывая средства к существованию. А дальше, до поступления в 1918 г. в Медицинский институт, пестрая череда самых разных и несхожих занятий и профессий: служба в пехотном полку старой армии, затем – истопник, швейцар, билетер в кинотеатре научно-популярных фильмов, библиотекарь, заведующий реформаторием для несовершеннолетних правонарушителей, лекпом ДОПР’а.

В промежутках между работой и учебой урывками изучал без специальных пособий (и изучил в совершенстве!) немецкий язык, переводя до изнеможения раздобытую где-то немецкую машиностроительную энциклопедию, написанную готическим шрифтом. Последующая жизнь вознаградила отца за это упорство, предоставив ему возможность использовать это знание в профессии, принесшей ему известность как знатоку и переводчику наиболее значимых трудов З. Фрейда и других авторов, писавших на немецком языке. В редакционной статье вышедшего в Харькове в 1996 г. сборника “История психоанализа в Украине” написано, что по количеству работ З. Фрейда, переведенных на русский язык, Я.М. Коган занимает второе место после М.В. Вульфа. Не могу отказать себе в удовольствии привести суждение одного из авторов этого сборника, в котором высказывается мнение, что опубликованная в 1927 году статья, где “Я.М. Коган обосновывает и развивает фрейдовскую концепцию единства онтогенеза и филогенеза, совершенно свободна от какого-либо идеологического или политического влияния... Видение Я.М. Когана этой проблемы шире, чем фрейдовское...”

Группой, состоявшей из семи молодых психиатров-психоаналитиков, в 20-х годах руководил известный психиатр профессор Е.А. Шевалев, высокообразованный специалист, человек высокой культуры и гуманистических убеждений. Увлеченность общей идеей объединяла всех семерых членов группы.

В 1925 году в Москве была издана на русском языке одна из наиболее выдающихся работ З. Фрейда “Остроумие и его отношение к бессознательному”, признанная шедевром даже самыми решительными противниками З. Фрейда, не разделяющими целиком его учения. Перевод был выполнен моим отцом с третьего немецкого издания с предисловием к русскому изданию профессора Е.А. Шевалева, который отмечает значительную трудность самого перевода, наличием в оригинале целого ряда выражений, каламбуров, острот, трудно переводимых на русский язык в виду их чисто национального своеобразия. Этим объясняется то, что, в противоположность другим произведениям Фрейда, эта работа долго не переводилась на русский язык. Несколько лет тому назад среди немногочисленных сохранившихся у меня книг из некогда большой библиотеки отца я нашла небольшую книжку Я. Шафира “От остроты до памфлета”, изданную в Москве в 1925 году. Приведу один из абзацев в самом начале книжки, обведенный черными чернилами толстой, жирной линией: “Книга эта (речь идет о вышеупомянутой работе З. Фрейда) до сих пор не переведена на русский язык, возможно, потому, что перевод приводимых и анализируемых Фрейдом острот очень труден, почти невозможен. Для русского читателя пришлось бы в качестве иллюстраций фрейдовских положений брать русские остроты, так как игра слов, двусмысленности, связанные с различным употреблением одного и того же слова, различные модификации слова совершенно пропадают при переводах. Изменение же иллюстративного материала предполагает не механический перевод, а соответствующую переработку книги Фрейда, посильную лишь большому знатоку вопросов психоанализа. Будем надеяться, что в ближайшее время у нас окажется такой специалист-психолог, который даст нам перевод этой замечательной книги”. Не знаю, как совместить во времени эту публикацию и работу отца над переводом, но у меня нет сомнений в том, что выделенные отцом строки если и не были единственным и решающим фактором, побудившим его к переводу “Остроумия”, то, во всяком случае, они могли вызвать некий профессиональный творческий азарт, увенчавшийся переводом, достойным оригинала, как о том свидетельствуют специалисты и те, кому была интересна и полезна в творчестве эта книга (в их числе И. Губерман и В. Гафт).

Непростая судьба ждала и издание перевода еще одной значительной работы Фрейда “Толкование сновидений”, уже подготовленный к изданию набор которой был в свое время рассыпан. Но книга все же увидела свет в 1991 году в ранее исправленном и дополненном отцом виде.

С помощью психоаналитической практики отец выводил из тягостных состояний неврозов, фобий и разных комплексов многочисленных пациентов, обращавшихся к нему за помощью. Я слышала, как один из таких пациентов, придя к отцу для очередной беседы, с подъемом и воодушевлением в голос воскликнул: “Подобно цыпленку, пребывающему в яичной скорлупе накануне появления на свет, я начал с Вашей помощью проклевывать свою скорлупу, во тьму которой я был до сих пор заключен. Мне необходимо немедленно продолжить с Вами общение!” Такие случаи одна папина коллега называла результатом ювелирной работы психоаналитика.

Достижения отца в этой области позволили авторам раздела “психоанализ” назвать его имя в Большой советской медицинской энциклопедии, изданной в 30-х годах минувшего века, в качестве одного из представителей классического психоанализа в России.

Увлечение переводами психоаналитической литературы и самим психоанализом не мешали отцу заниматься наукой, писать книги (ему принадлежит монография “О структуре парафренических заболеваний”, “Отождествление и его роль в художественном творчестве”, “Татуировка у преступников” и др.), возглавлять медицинскую службу в Одесской психиатрической больнице, работать доцентом на кафедре Одесского медицинского института, читать курс лекций по судебной психиатрии на юридическом факультете Одесского университета и Всесоюзного юридического заочного института (ВЮЗИ), заниматься повышением квалификации врачей психбольницы, писать руководство для среднего и младшего персонала психиатрических больниц и подготовить в нескольких небольших томах краткое руководство по общей психиатрии под названием “Психиатрия в определениях, схемах и таблицах”, вызывавшее неизменную заинтересованность студентов, остроумно назвавших это пособие лаконичным словом “Выжимки”.

Лектором отец был блестящим. На его лекции в Университете приходили студенты не только юридического, но и других факультетов и даже из других ВУЗов. Слушавшие в свое время лекции отца и ставшие впоследствии маститыми докторами, бывшие студенты Медина говорили мне о поразительном сочетании необыкновенной содержательности и удивительной легкости восприятия и даже занимательности этих лекций. Не так давно я обнаружила подаренное отцу немецкое издание “Клинического словаря” с дарственной надписью, начинающейся словами: “На Ваших замечательных лекциях я любовался красотой и силой человеческого разума, познающего самое сложное – человеческое «Я»...” Обнаружила я и двухтомник Отто Фенихеля на языке оригинала “Истерия и неврозы. Психоаналитические особенности учения о неврозах”, изданный в 1931 г. в Вене и присланный отцу в 1932 году из Берлина с дарственной надписью автора: “Доктору Когану с благодарностью за вдвойне прекрасный день в Одессе в сентябре 1932 года. 15 октября 1932 г. Отто Фенихель”.

Неожиданной находкой стала и книга Фрейда с его автографом. Свою фамилию по своей известной прихоти он написал с прописной буквы “f”. Сохранилась и книга “дедушки Дурова”, отца известной династии легендарных русских дрессировщиков, с его дарственной надписью. Нашла я и одну книгу (а было их несколько) выдающегося психолога Л.С. Выгодского, снискавшего себе известность своими работами по исследованию детской психологии, с необыкновенно теплой, дружеской дарственной надписью.

Я.М. Коган

При всех своих многочисленных обязанностях отец легко откликался на просьбы о чтении публичных лекций, докладов о международном положении и внешней политике, в которых он хорошо разбирался. Уезжая накануне начала войны в Днепропетровск на научную конференцию и безошибочно оценивая напряженность политической ситуации в мире, отец произнес провидческие слова: “Я уезжаю в мирное время, а вернусь – в военное”. Так и произошло. На фронт он ушел в первые дни войны в звании майора медицинской службы. Он был тяжело ранен и после излечения получил назначение на должность начальника военного эвакогоспиталя № 983 в Красноярске. История о том, как мы с мамой в сутолоке войны разыскали отца и приехали к нему в Красноярск, заслуживает отдельного рассказа. До конца войны госпиталь стал для него предметом постоянных забот, связанных не только с организацией медицинской помощи раненым, но и с многочисленными проблемами, далекими от медицины, но неразрывно с ней связанными. В этом новом для него качестве в отце обнаружились способности заправского хозяйственника – от снабженца до строителя. Со свойственной отцу энергией он привлек к шефской помощи госпиталю соседствующий с ним военный завод. Воспользовавшись бесплатными дарами тайги, он вместе с поваром придумал горьковатый, но очень полезный напиток из хвои, который варил на госпитальной кухне для раненых. В поисках усиленного питания для тяжелораненых отец решил обратиться к местному населению за помощью. Эту его инициативу разделяли в госпитале далеко не все, полагая такую попытку тщетной, учитывая тяготы военного времени. Но отец знал, что хотя Сибирь и не пострадала от бомбежек и разрушений фашистского военного вторжения, из каждой семьи на фронт ушли мужчины, судьба которых стала общей тревогой для всех, и поэтому верил, что его обращение не оставит людей безучастными. И он решился! На телегу, запряженную гнедым жеребцом (госпиталь располагал только гужевым транспортом – тремя замечательными лошадьми), возчик погрузил огромную деревянную клетку, и в сопровождении отца, самостоятельно лихо управлявшего своим “персональным двухместным выездом” – легкой двухместной двуколкой, тоже запряженной лошадкой, миссия направилась в ближайшее село и остановилась в его центре. Местные мальчишки, мигом окружившие гостей, тут же разнесли по деревне известие о том, зачем сюда приехал “сам товарищ майор”. Вскоре, с постепенно нарастающей активностью, к стоявшему кортежу устремились женщины, которые с молчаливой суровой готовностью несли все, что могли отдать из своих скудных запасов: домашнюю птицу, сало, мясо, яйца, мед, молочные продукты, картошку, хлеб и др. При этом многие из них вытирали слезы, невольно отождествляя в своем сознании тех, для кого они несли продукты, со своими находившимися на фронтах родными. Так происходило в каждом селе, куда бы они ни приехали, и к вечеру клетка была полна птицы, а подвода и двуколка были горой заполнены свежими домашними продуктами, отданными с искренней готовностью и от чистого сердца. В очередной раз отца не подвело умение понимать и предвидеть движения человеческой души вопреки осторожному недоверию скептиков. Позднее, когда госпиталь перевели в разрушенную войной Белоруссию, надо было благоустраивать его на новом месте. Под госпиталь отвели сильно поврежденное бомбежками далеко не приспособленное для медицинского назначения здание, которое восстанавливали сами сотрудники госпиталя. В числе первоочередных задач была организация возможности купания раненых. И тогда отец на своей неизменной двуколке стал объезжать уже нежилые разрушенные городские здания в надежде обнаружить в каком-нибудь из них хоть что-то, пригодное для этой цели. И нашел! В развале одного дома он увидел большую емкость с топочным устройством, которую на следующий же день сотрудники демонтировали и доставили в госпиталь, где и установили ее без всяких разрешений и согласований, нарушив, возможно, при этом какие-то условия техники безопасности, но зато обеспечив всех долгожданной баней.

После окончания войны отец вернулся в Одессу и приступил к своим прежним обязанностям. Но волна смутного времени “лысенковщины”, “безродного космополитизма”, “врачей-убийц”, всеобщего доносительства и предательства накрыла и отца своей мрачной тенью. Дважды усилиями конъюнктурщиков и завистников его пытались оклеветать, дискредитировать и лишить работы. К счастью, его безупречная человеческая и деловая репутация оказались сильнее и действеннее этих происков, вопреки которым ему были доверены организация и руководство амбулаторной судебно-психиатрической экспертизой, ставшей главным делом последних лет его жизни.

Я.М. Коган

Однажды летом, во время студенческих каникул, я поехала с отцом в Киев на проходивший там в это время какой-то тематический «психиатрический» съезд. Во время перерыва в заседаниях мы зашли в ближайшую столовую пообедать. Там было шумно и многолюдно. В центре столовой за столиком одиноко сидела молодая женщина, казавшаяся пьяной: она произносила какие-то слова, ни к кому не обращаясь и сопровождая их неопределенными плавными жестами. Кто-то над ней потешался, иные требовали вывести пьяную из зала. До нас долетали лишь ее неразборчивые отдельные возгласы, но я хорошо видела ее, а отец сидел к ней спиной. “Она пьяная?” – спросила я отца. Он оглянулся, коротко и пристально посмотрел в ее сторону и, повернувшись ко мне, уверенно ответил: “Она не пьяная. Она – нашенская”. Было ясно, что означал его ответ. Я была потрясена тем, как мало ему потребовалось времени, чтобы оценить состояние этой женщины. К сожалению, отец не успел написать давно задуманную им работу “100 случаев патологического опьянения”, материалы для которой собрались в большом багаже его судебно-психиатрической практики.

Ко мне часто обращались знакомые (а иногда и вовсе малознакомые люди) с просьбой о консультации и иной помощи отца. Не было случая, чтобы под каким-либо предлогом он отказал в такой помощи, если она была в пределах его возможностей, и делал это абсолютно бескорыстно. Однажды моя преподаватель английского языка попросила проконсультировать ее коллегу по кафедре, молодую женщину, страдавшую измучившей ее бессонницей. После ее посещения отец рассказал мне, что, побеседовав с ней, он просто содрогнулся, узнав, какое огромное количество медикаментов от бессонницы она принимает, и, решительно отменив все, уверенно сказал: “Ничего сегодня не принимайте на ночь. Спокойно ложитесь спать”. И впервые за долгое время она, действительно, заснула, о чем с восторгом мне на следующий день сообщила моя преподаватель, после этого случая адресуя через меня отцу все вопросы по своим медицинским проблемам, даже если они были далеки от психиатрии. Велика и действенна сила внушения и доверия к врачу!

Отец был жестким администратором и очень требовательным педагогом: насколько студенты любили его лекции, настолько боялись сдавать ему экзамены. При этом он был человеком добрым, по-настоящему добрым, а не слащаво “добреньким”. Уже после его смерти, когда мне доводилось встречать старых сотрудников больницы, они мне рассказывали, как часто они обращались к отцу за помощью и как участливо он им помогал даже в самых серьезных вопросах, делая это порой и по собственной инициативе.

Немногие знали о том, что была у него такая слабость: он не переносил женских слез. При том, что он не был человеком сентиментальным, плачущая женщина неизменно делала его уступчивым и снисходительным. И тот, кто об этом знал, умело пользовался этим: с помощью женских слез все административные проблемы просительниц решались положительно и быстро.

Отец очень много и напряженно работал, и даже в те редкие годы, когда он уходил в отпуск, использовал его по частям, возвращаясь в промежутках к своей обязательной и неотложной работе. Я не помню, чтобы он когда-нибудь жаловался на усталость, хотя при его нагрузке ее не могло не быть. Вероятно, многоплановая насыщенность жизни и полнота мироощущения позволяли легко с ней справляться, не испытывая ее изнуряющего воздействия.

Умер Яков Моисеевич Коган 27 ноября 1960 года в Одессе.

 

Валентина Коган, дочь Я.М. Когана

 

 

Отправить в FacebookОтправить в Google BookmarksОтправить в TwitterОтправить в LiveinternetОтправить в LivejournalОтправить в MoymirОтправить в OdnoklassnikiОтправить в Vkcom